Всякий кто думает,
Что жизнь жестока,
Должен знать, что это не так,
Бывают плохие дни,
но все проходит.
(Селия Круз. Жизнь – это карнавал.)
1. Иерусалим
Шмуэль Йосеф Агнон, лаурят Нобелевской премии по литературе 1966 года, в одной из своих новелл обращается к старинному рассказу о Иерусалимском Храме. Когда Бейт хаМикдаш в 586 году до н.э. был разрушен в первый раз вавилонскими полчищами, Святой, да будет Он благословен, разбросал камни разрушенного здания по всему свету, так, что в каждом месте, где падал один из камней, воздвигался дом учения и молитв. (1)
Может быть, именно в свете такой диалектики мы и должны рассматривать еврейскую историю (и, несомненно, общую историю также) от античности до наших дней: пространства разлома, открывающие путь новому развитию; формирование расщелин, позволяющих увидеть новые горизонты.
Понять истоки еврейской диаспоры на фоне разрушения невралгического центра народа, который находился в Иерусалиме, для того, чтобы открыть путь построению новых автономных, живых моделей организации общин в рассеянии по всему известному в ту эпоху миру, - вот к чему призывает нас настоящее значение праздника Пурим. Пурим возможен только в том случае, если в его основу положен опыт диаспоры.
Именно в последующие за разрушением Храма и рассеянием годы, текст Мегилат Эстер обретает и свой голос, и повествует нам о событиях той эпохи. Из Иерусалима наш путь лежит в Шушан, столицу царства тщеславного Ахашвероша. Что интересно, согласно ученым историкам, царь Ахашверош - это никто иной как Ксеркс I, персидский царь, который правил с 486 г. по 465 г. до н.э., то есть, всего сто лет спустя после падения Храма. В данной дихотомии между разрушением собственного дома и построением новых и обновленных пространств, мы и находим Мегилат Эстер, свиток, который, несмотря на радостный в большинстве своем тон, содержит и несколько грустных, печальных отрывков, которые надлежит читать на грустный и меланхоличный лад, тот, что используется для чтения Мегилат Эйха, книги Плача, которую мы читаем каждый год на Тиша беАв. (2)
Радость и печаль; белое, черное и все остальные цвета спектра, что их разделяют; кризис и искупление…. Все эти пространства повествуют о множественных сложных реальностях, которые нельзя свести ни к линейному, ни к абсолютному.
2. Шушан
Против этого многообразия жизни поднимается Аман. Против многоголосья, против возможностей, против выбора и различных путей, он поднимает свой авторитарный голос, желая закрепить позиции единства и тоталитаризма: «есть один народ, рассеянный среди народов и обособленный от них; и законы у него иные, чем у всех народов, а законов царя они не выполняют, и царю не стоит оставлять их жить в стране. Не угодно ли будет царю дать предписание уничтожить их? (Эстер 3: 8-9)
В контексте Мегилат Эстер Аман всего лишь воплощает в себе те центростремительные силы в структуре власти, которые твердо намерены вершить политику единственной партии власти, отрицая любую возможность альтернативных решений. Такую монолитную тенденцию, которая, как мы видим, уходит корнями глубоко в античность, можно проследить на протяжении всей истории и до наших дней.
Нет никаких сомнений в том, что изначально Аман всего лишь сеет ненависть против тех, кто в тех же общественных рамках пытается сохранить свою инакость и самобытность и не растворяться в коллективе. Народ, который отвергает Аман, не подрывает общественный порядок, но живет согласно определенным принципам и ценностям. И именно один из этих принципов – не вставать на колени ни перед кем, кроме Б-га, – и возмущает самую темную часть центральной власти, воплощенную в Амане, который сразу же пытается заставить отличного от него замолчать/ уничтожить его.
Может быть, именно здесь, мы найдем одну из причин, по которой во время празднования Пурима нарушается (почти) каждый закон. Злоупотребление спиртными напитками, антропофагия (поедание «ушей Амана), маскарад и наряды, - все эти традиции некоторым образом составляют вызов базовым правилам, которые лежат в основе общества.(3)
Такой разлом уже не один раз анализировался различными учеными, и многие подчеркивали существование связи между предписанным поведением во время Пурима и обычаями карнавала. Этот популярный обычай, предшествующий христианскому посту (само слово карнавал происходит от «carne-leva» - отказаться от мяса), возник в начале Средних веков, и, вполне возможно, каким-то образом повлиял и на обычаи Пурима, о которых мы говорили ранее.
Тем не менее, параллель выходит за рамки только праздничного настроения и костюмированного шествия, она достигает самых глубин двигающей силы, оживляющей такие народные празднества. То есть, Пурим и карнавал предоставляют нам пространства, в которых народ поднимает свой голос против тяжелого доминирующего гнета, голос, который пытается задушить цензурой центральная власть.
Михаил Бахтин (1895-1975), ученый филолог среди других произведений исследовал работы французского гуманиста Франсуа Рабле (1494-1553). Бахтин отмечает, что одним из наименее изученных аспектов в творчестве Рабле была и остается тема карнавала. Российский филолог понимает, что карнавал в Средние века функционировал в качестве освободительного пространства, он бросал вызов сложившейся политической и социально-экономической структуре общества, открывая для каждого возможность заставить свой голос быть услышанным. В таком контексте, карнавал подобен роману, как литературному жанру:
«Роман – это социальное разнообразие, организованное художественным образом, разнообразие языка, а иногда – и языков и индивидуальных голосов. Внутреннее расслоение национального языка на социальные диалекты, на группы, на профессиональные арго, на жанровые речевые формы; языки поколений, языки возрастов, течений, языки власти, избранного круга и моды; языки дней и даже часов, социально-политические языки. Расслоение внутреннего языка в каждый отдельно взятый исторический момент, является необходимым условием для жанра романа, посредством такого общественного многоязычия и многоголосья индивидуальностей, берущего истоки в самом себе, роман дирижирует всеми своими темами, всем своим конкретным семантическим миром, выраженным и представленным в нем.” (4)
Аман является прямой противоположностью роману, карнавалу, Пуриму. Он воплощает отрицание различий, уничтожение множественности, ссылку разнообразий. И именно поэтому, Аман, который проживал в Шушане, переносит нас в другой месопотамский город, который блистал в различные времена, хотя и не всегда мы вспоминаем его в связи с благими и конструктивными начинаниями. Аман, который жил в Шушане, в действительности воплощает в себе ностальгию всех тех, кто посредством своих действий стремиться сделать возможным возвращение в Вавилон.
3. Вавилон
И, наверное, это неслучайно. Ведь именно вавилоняне, как мы уже и говорили, разрушили Первый Иерусалимский Храм в 586 г. до н.э. и, таким образом, навязали еврейскому народу первое великое рассеяние.
Вавилон – это власть, которая разрушает и лишает земли, которая заставляет замолчать и отказывает в процветании народам, сломленным натиском ее войска. Но, может быть, Вавилон был таким, каким он был в VI в до н.э, именно потому, что по-прежнему жил (так же как и Аман) надеждой вернуться во времена построения легендарной Вавилонской башни.
“На всей земле был один язык и одно наречие” (Бытие 11:1). Тора так описывает историческую ситуацию тех времен: один язык и немного наречий. Почему же единственный язык подобен немногим наречиям? На этот вопрос так отвечает Пауло Фрейре:
“Очевидно, что тот, у кого есть, что сказать, знает наверняка, что, не слушая того, что есть сказать у того, кто слушает, он исчерпывает свои возможности высказаться, сказав много, но не услышав ничего или почти ничего из того, что было сказано.” (5)
История строителей Вавилонской башни – это воплощение трагической судьбы общего единства, которое строит на ошибочном фундаменте. Эгоизм, тщеславие, желание «сделать себе имя» (Бытие 11:4) привели их не только к отрицанию Б-га, но и к отрицанию конечности своих собственных возможностей. Не дав различиям возможности процветать, эти люди сделали невозможным собственное развитие. Вавилон, возвращаясь к словам Фрейре, - это город глухих и немых, или, как говорил Ковадлоф, место, где общий язык стал в результате ничьим языком. (6)
И к этому единому, глухому, невозможному языку пытается вернуться Аман. Но вернуться в эпоху до Вавилонской башни также невозможно, как попытаться вернуться в сады Эдема. Что же тогда делают ностальгирующие, которые ведут себя так, будто бы башня не развалилась? Если раньше они отрицали Б-га и, вместе с Ним, свою собственную субъективность, особенность, конечность, теперь они попытаются (именно это и делает Аман) отрицать отличного от них. Ковадлоф говорит:
“Чтобы выжить под натиском разрушительного начального понимания, в котором прозрачность смысла оборачивается субъективной абстракцией, надо сделать первый шаг, который будет состоять в том, чтобы отдалиться от каждого, с кем невозможно более никакое согласие. Также как в плане понимания, следует стремиться к полной потери его из вида…. Речь здесь идет о дистанциировании от этого другого, внезапно нежеланного из-за этого неизвестного языка, в котором он хочет заставить его услышать. От этого человека, который до вчерашнего дня вместе с другими был частью единого и неделимого существа. Для этого надо будет замуровать себя заживо в достаточности собственного языка. Представить его единственным возможным универсальным способом самовыражения. Избавить его от участи фрагмента, на которую его обрекает угрожающее присутствие других языков. Навязать его, как приемника потерпевшего крах универсального языка. И, в то же время, дисквалифицировать того, кто, с высоты собственного языка, воспринимает наш неясным и неразборчивым. Убедить его, что только его язык таков.” (7)
Согласно нашему прочтению, однако, все, произошедшее в Вавилоне, где действует активный Б-г, который проклинает и ставит под сомнение искусственную категоричность единственного эксклюзивного и разделяющего языка, является в таком случае не проклятием, но благословением. Такое прочтение с нами разделяют и другие, например такие мыслители современности, как И. Лейбович (8) и Д. Стaйнер. (9)
Тем не менее, то, что согласно мифам еще могло произойти на заре существования человека, уже не возможно в эпоху событий Пурима: в хрониках эпохи Персидской империи, мы видим, что Б-г ни разу не упоминается в свитке, но что его присутствие за кулисами истории чувствуется во всем. Во времена Ахашвероша, ответственность борьбы за то, чтобы каждый отдельный голос, альтернативный монологу тоталитаризма был услышан, лежит на плечах человека, на плечах мужчины и женщины (которые в нашем рассказе представлены персонажами Мордехая и Эстер).
(1) Шмуэль Йосеф Агнон, "Days of Awe", стр. 176.
(2) Следующие стихи Мегилат Эстер читаются на мелодию Мегилат Эйха:: 1:7 (последние три слова); 2:6; 3:15 (последние три слова); 4:1, 3, 16 (последние три слова); 8:6.
(3) Следует отметить, что в Средние века, куда уходит корнями большинство этих обычаев, раввины задавались вопросом, можно ли разрешать такое поведение. Так, например, в то время как Рабби Ицхак Альфаси (1013 – 1103) открыто поощряет употребление спиртного на Пурим, Маймонид (1135 – 1204) высказывается категорически против безоговорочного пьянства в этот праздник. Для более подробной информации об этой проблеме и связанных с ней противоречиях см статью Меира Рапельда Ad DeLo Iada, в шестом томе собрания Даниеля Спербера Minhaguei Israel, стр. 207-226. По вопросу о маскараде на Пурим, см в том же собрании статью Зогара Ханегби Minhaguei haPurim baHalaja ubaOmanut, стр. 192-205.
(4) Михаил Бахтин, «Теория и эстетика романа», стр. 81.
(5) Пауло Фрейре, Рedagogía de la Autonomía, стр. 112.
(6) Сантьяго Ковадлоф, El enigma del sufrimiento, стр. 48.
(7) Там же, стр. 45-46.
(8) И. Лейбович, Earot leParashiot haShavua, стр. 14-16.
(9) Джорж Стейнер, Errata, стр. 118.