«История – это объект созидания,
чье место не определяется пустым и однородным временем,
но временем насыщенным, «временем-сейчас».
(В. Бенджамин)
Пурим, без всякого сомнения, - это особенный праздник. В отличие от праздников паломничества, таких как Песах, Шавуот и Суккот, в отличие от Йамим Нораим (Рош ха-Шана и Йом Кипур), Пурим не упоминается в Торе. В отличие от Ханукки, этот праздник стал последствием исторических событий, которым была посвящена целая книга, включенная позднее в каноническое писание. В том временном континууме, который мы могли бы прочертить между праздниками, уходящими своими корнями в Пятикнижие, и постбиблейскими праздниками, Пурим занял бы место в самом центре нашей элементарной диаграммы.
Однако Пурим обладает и другими особенностями. Например, это единственный праздник в году, события которого происходят вне Израиля и который не имеет прямой связи с Иерусалимским Храмом. Как подчеркивает профессор Элиэзер Швейд, Пурим – это праздник диаспоры par excellence. В самом тексте Мегилат Эстер упоминается ситуация рассеяния и в уста проклятого Амана вложено следующее описание народа, который он хочет погубить:
«Во всех областях царства твоего есть один народ, рассеянный среди народов и обособленный (от них); и законы у него иные, чем у всех народов, а законов царя они не выполняют, и царю не стоит оставлять их (жить в стране)» (Мегилат Эстер 3:8)
«Рассеянный и обособленный» - эти две основные характеристики определяли историю развития еврейского народа на протяжении двух тысячелетий. В таком контексте как Талмуд, так и Мидраш пытаются по-разному истолковать эти строки, найти новые значения и этимологию, найти корни, уходящие в традицию существовавших ранее текстов. В Трактате Мегилат (13б), например, мы читаем, что мудрецы интерпретировали начало строки «Yeshnó Am Ejad» (есть один народ), как намек на то, что «Yashnú min haMitzvot» (спали и не выполняли заповеди). В других текстах мы видим, что экзегеты идут еще дальше и считают, что Аман утверждал, что спит не просто народ, а сам Б-г, и поэтому необходимо воспользоваться такой возможностью, чтобы избавиться от евреев. (См. Эстер Раба 7:12)
Если бы было возможно перенестись на несколько сот лет назад, во времена первых хасидских учителей, интересно было бы встретиться с Рабби Нафтали из Рофшитца, который трактовал эти строки таким образом: он утверждал, что Аман сказал Ахашвейрошу, что, поскольку еврейский народ «рассеян среди народов и обособлен», все споры и рассуждения этого народа, не предназначавшиеся для постороннего уха, становятся известными, и, таким образом, враги народа Израиля могут с легкостью изучить его слабости и знать, с какой стороны можно напасть на него. С другой стороны, в противоположность всему вышесказанному, Рабби Иехуда Арие Лейб из Гура (также известного как Шват Эмет) настаивал на том, что основная заслуга народа Израиля состоит в том, что, несмотря на рассеяние по всему миру и разъединение, они сумели сохранить свои законы, отличные от других, смогли противостоять ассимиляции.
Казалось бы, что все эти толкования, которые мы только что процитировали, в результате приходят к общему знаменателю в одном из наиболее важных вопросов, который стоял перед Иудейской Традицией, передаваясь из поколения в поколение: значимая непрерывность существования еврейского народа в контексте диаспоры, изгнания, рассеяния. То есть, вопрос можно поставить иначе: каким образом можно сохранить органичную эффективную связь и взаимодействие народа, если составляющие его люди рассеяны по разным сторонам света? Как можно практически поддерживать существование общины и управлять ей, если ее члены не могут быть объединены в одну группу ни по своему местоположению, ни по культурным особенностям окружения, в котором они проживают? Какие механизмы могут обеспечить постоянность и неизменность традиции в подобных условиях? Нам кажется, что наш народ нашел несколько путей, чтобы ответить на эти вопросы, и один из путей, который привел нас к решению проблемы – это путь памяти, которая находит свое воплощение как в рассказах, так и в ритуалах. Далее в этой работе нам хотелось бы осветить тему памяти и то, каким образом она связана с праздником Пурим, с одной стороны, и ее связующую роль во времена рассеяния, с другой.
Мегилат Эстер и необходимость помнить
Пурим связан с памятью довольно-таки странным образом. Если посмотреть внимательней, сюжет истории на протяжении всего текста Мегилат Эстер крутится вокруг воспоминаний. Тогда мы понимаем, что Царица Эстер появляется во дворце только потому, что царь вспоминает о ситуации, которую ему пришлось пережить с Вашти, а Мордехай достигает славы и признания только потому, что в ночь, когда ему не спится, царь находит его имя в памятной книге («Sefer haZijronot»). Обращаясь собственно к словам Мегилат Эстер, мы читаем следующее:
«(1) После этих событий, когда утих гнев царя Ахашвэйроша, вспомнил он о Вашти, и о том, что она сделала, и о том, что было решено о ней.» (Мегилат Эстер 2:1)
«(1) В ту ночь не спалось царю, и повелел он принести памятную книгу летописи, и читали ее царю.» (Мегилат Эстер 6:1)
Несколько выше мы уже упоминали о различных мидрашим, которые делают основной упор на предположение, что либо еврейский народ задремал, перестав выполнять заповеди, либо, может быть, даже сам Б-г заснул крепким сном и перестал поддерживать свой народ, позволив врагам Израиля воспользоваться ситуацией. А теперь мы видим, как воспоминание начинает действовать в истории об Ахашвейроше, именно в тот момент, когда он не может заснуть. Кажется, что сон, в какой-то мере, (в той, где он выходит за рамки линейности) является синонимом забвения, слабости, лености. Аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес намекает на тот же самый феномен в своем знаменитом рассказе «Фунес, помнящий», когда пишет про Иринео Фунеса, что «ему было очень трудно спать», потому что «спать значит исчезнуть из мира».
Когда мидраш вкладывает в уста Амана слова о том, что Б-г спит, он говорит нам, что Б-г покинул мир, забыл о своем народе. Когда Талмуд говорит о спящей общине, он утверждает, что ее члены опустили руки, что они забыли о необходимости сохранять свое еврейское «я» с помощью активных действий.
Если мы принимаем эту гипотезу, то память становится синонимом активного действия, ответом апатии и пассивности человека, который находится в состоянии сна. Воспоминание помогает воссоздать область действия, которая делает возможной настоящую непрерывность и неизменность. Царица Эстер появляется во дворце только потому, что царь вспоминает о Вашти, а Мордехай достигает славы и признания только потому, что царь находит его имя в памятной книге.
А что происходит с Аманом? Призывает ли память Амана? Воспоминание об этом потомке Амалика, архетипе всех существовавших злодеев и тех, кто придет им на смену в будущем, хорошо просматривается в Шаббат, предшествующий празднику Пурим. Этот Шабат неслучайно получил название «Shabat Zajor, или Шабат Памяти». Что же мы должны помнить?
«17 Помни, как поступил с тобою Амалик на пути, когда вы шли из Египта:
18 как он встретил тебя на пути, и побил сзади тебя всех ослабевших, когда ты устал и утомился, и не побоялся он Бога;
19 итак, когда Господь Бог твой успокоит тебя от всех врагов твоих со всех сторон, на земле, которую Господь Бог твой дает тебе в удел, чтоб овладеть ею, изгладь память Амалика из поднебесной; не забудь.» (Второзаконие 25:17-19)
Аман ─ Амалик воплощает в себе любую угрозу, которая надвигается на народ Израиля. Несомненно, Амалик – это не единственный народ, который решился напасть на нас, но это был первый случай, когда наши враги сделали это, воспользовавшись нашей слабостью в возникшей ситуации. Таким образом, мы вновь встречаемся с категорией памяти в контексте, в котором упоминается также и усталость. Мы должны помнить о народе, который попытался уничтожить нашу память, когда мы были уставшими, когда силы наши были на исходе, когда мы впали в апатию и опасную дрему.
Следует отметить, что принятие Амана ─ Амалика ─ как воплощения абсолютного зла, привело к тому, что в Средние Века во многих еврейских общинах в случае, если происходило избавление от какой бы то ни было напасти, объявлялся Purim Sheni, или Второй Пурим. Создавая для себя историю с точки зрения полномасштабного, а совсем не линейного времени, еврейский народ смог сохранить свою память, опираясь на тексты, ритуалы и образы прошлого, используя их для непрерывного созидания своего собственного настоящего. Воплощение созидательного прошлого сыграло жизненно важную роль в сохранении общей памяти, используя имя Амана как архетип абсолютного зла, а праздник Пурим ─ как символ избавления от опасности в трудные времена.
До сих пор мы рассматривали связи, которые пронизывают отношения категории памяти с Мегилат Эстер и праздником Пурим. Однако, необходимо также углубиться в пояснение значения самой категории памяти, ее работы и ее основополагающей роли в единении народа, который рассеян и разобщен в многочисленных далеких друг от друга культурных контекстах.
Память и самоопределение
Ранее мы утверждали, что Пурим имеет особую неразрывную связь с категорией памяти. Нам кажется, что пришло время пояснить и развить эту гипотезу. И действительно, еврейский народ с самого начала своего существования видел в памяти обязанность, которая должна была неизменно и преданно исполняться. Хорошим доказательством этому служит постоянное упоминание глагола «Zajor» (помнить) на протяжении всего библейского текста. Историк Йосиф Хаим Йерушалайми отмечает, что мы можем насчитать до ста семидесяти отрывков, в которых слова «память», «воспоминание», «помни» и другие однокоренные слова встречаются в Библейском тексте, и, в большинстве случаев, они относятся в народу Израиля или к Б-гу. Необходимо особо подчеркнуть, что так же, как народ обязан помнить, чтобы выжить, так же и Б-г призван постоянно прибегать к воспоминаниям и действовать в соответствии с ними. Если принять такое положение вещей, то так же, как Б-г упрекает часть Своего народа в забывчивости, так и народ Израиля может упрекнуть Б-га в забвении и безразличии. Пример таким упрекам мы можем найти во все том же библейском тексте в книге псалмов, где читаем:
«15 Ты сделал нас притчею между народами, покиванием головы между иноплеменниками.
16 Всякий день посрамление мое предо мною, и стыд покрывает лице мое
17 от голоса поносителя и клеветника, от взоров врага и мстителя:
18 все это пришло на нас, но мы не забыли Тебя и не нарушили завета Твоего.
24 Восстань, что спишь, Господи! пробудись, не отринь навсегда.
25 Для чего скрываешь лице Твое, забываешь скорбь нашу и угнетение наше?
26 ибо душа наша унижена до праха, утроба наша прильнула к земле.
27 Восстань на помощь нам и избавь нас ради милости Твоей.» (Псалтирь 43:15-18, 24-26)
Мы снова приходим к выводу, что память и забвение – это понятия, которые находят сущностное пересечение в области сна (поэтому, может быть, не случайно, что выше упомянутые строки приводятся также и в Мидраше, при рассуждениях об истинном значении момента, в который царь Ахашвейрош не мог уснуть и приказал принести ему памятную книгу; см. Эстер Раба 10:1). В данном псалме народ поднимает свой голос, дабы пробудить Б-га, который, кажется, задремал и не видит, что делается с Его народом, без тени робости упрекающим Б-га и требующим от него соблюдения договора. Все это потому, что, согласно уже рассмотренной нами идее, память, кроме всего прочего, позволяет существование непрерывности договора, который объединяет Б-га с Его народом. С другой стороны, в то время, как забвение ослабляет ту нить, которая связывает нас с трансцендентальным, ответственное и эффективное воспоминание придает нам силы в тех взаимоотношениях, которые мы путем ежедневных действий установили с категорией божественного.
Итак, может быть, процессы и действия, затрагивающие память всего лишь пустые упражнения для интеллекта? Что означает утверждение, что наш народ был призван помнить и отдавать память? Каким образом осуществляется сам этот акт памяти? Если мы не сможем точно определить само это ускользающее от понимания понятие памяти, мы никогда не окажемся на верном пути.
Мы уже упоминали о том, что каналы, по которым река памяти течет в неизменное будущее нашего народа, ─ это ритуалы и сказания. Принимая во внимание это утверждение, мы не можем не вывести из него прямое следствие, а именно, что память, по крайней мере через призму Традиции Израиля, затрагивает каждого члена общины во всей ее полноте. То есть не остается место для картезианских разногласий между телом и духом: Мы представляем собой неразделимое и необходимое единство, и это целое должно активно действовать для того, чтобы существовала хотя бы возможность того, что память возобладает над забвением.
Но даже и в этом случае, даже если мы не разделяем тело и дух, даже если мы поддерживаем идею о том, что это единство является необходимым условием нашего еврейского «Я», мы должны осознавать, что этого недостаточно для того, чтобы память восторжествовала. Потому что коллективная память нуждается в диалектическом соединении, в котором она может передаваться, приниматься и храниться (1). А для этого необходимы, по крайней мере, двое, потому что память обретает смысл только при условии взаимодействия; потому что память воплощается в промежуточном пространстве, которое существует только там, где присутствую двое или больше человек, вне зависимости от того, используем ли мы историческую или географическую перспективу.
Память для нашего народа служит для того, чтобы укрепить нашу связь с трансцендентальным, изо дня в день напоминая нам о договоре, который объединяет нас с Б-гом, и, таким образом, становясь инструментом, с помощью которого мы, утверждаем свое собственное «я», принадлежащее определенному народу и определенной общине.
Необходимость крепко цепляться за общую память возникает, прежде всего, когда мы не можем больше полагаться на территориальные связи. Когда мы рассеяны по всем уголкам мира, часть решения проблемы поддержания единства и общности народа заключается в возможности сохранения активной общей памяти, заново актуализируя ее в зависимости от различных контекстов, в которых мы находимся. Необходимо отметить, что память – благодарение Б-гу – не имеет одного единственного воплощения и что каждая группа индивидуумов несет ответственность за привнесение собственных оттенков в приготовленный заранее шаблон. И несмотря на это, и даже наоборот, благодаря различиям в извлечении событий из общей памяти, единение различных общин будет обеспечено, и мы сделаем первый шаг по дороге, ведущей к значимой непрерывности всего народа и всей традиции.
Пурим – это праздник диаспоры par excellence. В комментариях к тексту Мегилат Эстер наши мудрецы задавали себе вопрос: каким образом можно обеспечить эффективное функционирование рассеянной по свету общины. В данной работе мы сделали основной упор на основополагающую роль воспоминаний и памяти и на опасностях безразличия, летаргического сна, забвения, подстерегающих нас в диаспоре. И, быть может, кто знает, все зависит от того, чтобы мы не заснули глубоким сном…
(1) Следует подчеркнуть, что в данном случае для нашего народа акт памяти (Zajor) и акт сохранения (Shamor) всегда идут вместе рука об руку, и, как сказано в Талмуде, на горе Синай эти слова были произнесены в унисон. (Шавуот 20б)